День третий: от Сереги.

Мангупские скитальцы
или туда и обратно... и так неоднократно

И был вечер, и было утро: день третий. И
сказал Он: да будут светила на тверди небесной,
для отделения дня от ночи, и для знамений, и времен, и дней, и годов...

И светила действительно были. Одно из них упорно пыталось проложить путь промеж зажмуренных век, невзирая на то, что сонные объекты его назойливого внимания лежат под сводами комфортабельной восьмизвездочной (по числу жильцов) пещеры с двумя источниками и немеряным количеством составных частей. Второй, портативный вариант светила обнаружился под рукой в виде фонаря, отобранного вечером у Виталика для отпугивания местных барабашек в ночной период. Третьим светилом, не светившим, но очень гревшим душу лютой Мангупской ночью, был топор, который примостился совсем не под рукой, а... скажем под наименее пригодной для этого, частью анатомии.

Спанье верхом на топоре вызвало к жизни весьма экзотичный пантеон сновидений. В голове медленно оседали останки какой-то бессвязицы о чертиках, вылепленных из теней от скал, и пришедших по тропинке от сумеречного прохода позвонить в соломенный колокольчик. На окончание этой увлекательной истории, видимо, не хватило вечерней дозы то ли байгона, то ли сандаловых палочек. И колокольчик продолжал по-прежнему мирно прикидываться частью гербария, оставленного кем-то посреди пещеры для развития образного мышления у туристов.

Непотребные мысли о чертиках были грубо прерваны, как и подобает, гласом божьим, который откуда-то сверху весело потребовал ловить дрова. И дрова действительно последовали вслед за указаниями. Веселый голос сверху поинтересовался, все ли живы, и перед глазами отчетливо нарисовались райские кущи, изрядно поредевшие после лесозаготовки. Гласом Божьим оказался Пашка, который с утра пораньше вознесся на Мангуп по проволоке и теперь с высоты своего положения старательно сглаживал трудности подъема, утверждая, что при соответствующем росте вообще ничего не успеваешь почувствовать. Однако небрежный тон Пашкиного рассказа вкупе с воспоминаниями о вчерашнем восхождении на Мангуп почему-то навеяли странное видение, где восемь человек висят на тонкой вертикальной проволоке, держась за нее одной рукой, а другой передают наверх по цепочке рюкзаки.

Светка просто и весело спросила „Пойдем?“. И мы пошли. Проволока действительно имела место быть. Метрах в трех от земли. И держаться за нее, было не желательно, ибо неизвестно как она там наверху закреплена, и закреплена ли вообще. Так что особых воспоминаний о подъеме не осталось. Просто царапаешься по скале вверх, как отмороженная ящерица после летаргического сна, и утешаешься тем, что ты здесь не в последний раз, что все еще будет, все то же самое, но с рюкзаком в придачу. Аутотреннинг сработал. И вот – Мангуп подо мною, один... нет, вдвоем в вышине, ну и так далее. В общем, оказавшись наверху, начинаю лихорадочно соображать, где Пашка взял дрова. Ничего подходящего не вижу. Пересчитываю ноги у триангулятора. Порядок – все три на месте. Боевой марсианский треножник – в полной боевой.

Идем со Светкой вдоль покатой кромки скального плато по краю Мангупа. Не могу отвести глаз от панорамы внизу. Трасса, от которой ответвляется грунтовка и, разделяя дно долины на два ощетинившихся лесом склона, тонет в небольшом озерце с водой неприлично глубокого голубого цвета. Светка подвижная как ласка – все время теряется, оказываясь, то сбоку, то спереди, то за спиной, или одновременно везде. Уф, сфокусировалась – показывает на какую-то заросшую верблюжьей колючкой расщелину. Не могу понять, что она говорит. Звуки доходят как сквозь слой ваты. Все время тянет подойти ближе к обрыву. Ближе. Еще ближе. Борюсь с желанием раскинуть руки и воспарить. Эх, сюда бы дельтаплан, или параплан – на худой конец. Нет, на худой конец, пожалуй, многовато. С усилием оттаскиваю себя от края. Смотрю в другую сторону. На горизонте – море. И с горизонтом что-то не так. Он непривычно высоко. Кажется, что море зависло исполинской волной на краю огромной чаши и с минуты на минуту обрушится на голову, скользя вдоль солнечной дорожки. В ушах только шепот ветра и шелест сухой травы, которая напоминает выгоревшие на солнце волосы. Несмотря на ранний час, воздух пропитан сухим лечебным жаром, запахом чебреца и еще каких-то горьковатых трав. Под ногами гладкая, будто вылизанная временем, скала, покрытая множеством мелких покатых выбоин, отверстий, бороздок и канавок, иногда полускрытых сухим мхом и дерном. Такое впечатление, что на этой скале практиковался в чистописании по камню чей-то огромный оболтус. Оказывается, что мы уже дошли до тропинки вниз. Линия обрыва последний раз кокетливо виляет, изгибаясь каменным зубом, нависающим над зеленой долиной далеко внизу. В памяти всплывает цифра – 584 метра над уровнем моря. Светка стоит на краю и высматривает внизу тропинку. Похоже, то, что она видит, окончательно ее успокаивает, и перспектива подъема по проволоке с рюкзаками стремительно тает в сиреневом тумане нереализованных возможностей. А разочарования нет...

Спускаемся по найденной тропе вниз. Сползая с камня в начале тропы, впервые слышу коронную фразу об удобной ручке справа в Светкином исполнении. Тропы, как таковой, нет. Она представляет собой расщелину в скалах с естественными каменными уступами в виде крупных ступеней с удобными трещинками и выступами для рук и ног. Светка показывает на каменные ворота внизу, придавленные сверху острым треугольным камнем и называет это сооружение мышеловкой. Комментирует: „Верхний камень качается и падает при каждом прохождении“. Чувство юмора, видимо, забыто в лагере, и в мозгу засела мысль, как же я буду ставить этот камень на место – я ведь могу его не поднять!

По дороге в лагерь, вдоль скальной макушки Мангупа, проходим пещерный Монастырь. Проходим, проходим. Нет, не смогли пройти – зарулили. Снаружи вид уникальный – боковая скальная стена храма обвалилась и все устройство храма – висячие лестничные пролеты, вырубленные в скале, алтарь, главный зал, кельи – стали видны в разрезе как внутренности какого-то диковинного механизма. У алтаря видны останки фрески, изувековеченной поколениями диких туристов. Через небольшое круглое оконце падают косые столбы золотистого солнечного света. Воображение легко рисует скамьи забранные красным бархатом, мраморное навершие на костнице у алтаря, аскетичную роспись стен. Медленные, будто патока, струи фимиама, подсвеченные сбоку красноватым светом заходящего солнца, неторопливо извиваются в такт низким раскатам молебна. Храм оставляет впечатление, которое можно охарактеризовать двумя словами – торжественно и сурово, если не замечать сюрреализма висящей в воздухе половинки лестницы и зияющих пятен синевы вместо внешней стены. Между кельями и главным залом обнаружилась небольшая лесенка, обрывающаяся во внешнюю стену чашей, будто специально предназначенной для теологических бесед и размышлений о сущности бытия, чем мы и не преминули воспользоваться. Это было одно из наиболее светлых впечатлений от Мангупа – сидя на краю каменной чаши, свесить ноги в пустоту и болтать о превратностях исторической реальности, пытаясь прочувствовать мироощущение живших здесь людей. Разговор плавно перешел на разницу в понятиях бога и религии. Когда мы добрались до почтенной бороды старика Дарвина, выяснилось, что мы не только покинули храм, но и практически пришли в лагерь.

Тут, как говорится, нас уже ждали. Английский деликатес – овсяная каша с орехами и сухофруктами, героически изготовленная дежурными Таней и Андрюшкой, по их уверениям, уже задубела, и можно было вполне приступать к завтраку. Дежурные кокетничали – овсянка оказалась на высоте в прямом и переносном смыслах. Поедая ее, все время подмывало обращение к соседу, начинать со слова „сэ-э-эр“, и еще почему-то вспомнилась Пашкина фраза: „Будьте взаимно вежливы!“.
После завтрака было решено спрятать рюкзаки и отправиться на осмотр местных достопримечательностей. К сокрытию следов своей жизнедеятельности каждый отнесся в соответствии с присущей ему пропорцией основательности, фантазии и прищуренной бдительности. Мы с Юлькой, видимо, оказались самыми ленивыми и, не ходя далеко, спрятали рюкзаки непосредственно на поляне, инкрустировав их зеленью под клумбу. Паша повел народ куда-то вниз, ломясь сквозь колючие кусты и свысока презирая осыпающийся под ногами склон. Я сразу поверил, что завладеть его рюкзаком будет непросто. Даже хозяину. Но, как выяснилось впоследствии, лучше всех был спрятан Андрюшин рюкзак, который пришлось вынимать втроем с Пашей и лыжной палкой. Виталик замаскировал свое белое чудовище под отдельно стоящий валун. А Таня нашла свою дорогу вниз, к вершинам конспирации.

Поскольку вся группа прониклась романтикой проволочного восхождения, то порешили, что так тому и быть, и все как один, бодрым шагом направились навстречу трудностям. За проволоку постановили все же придерживаться, и подъем прошел без особых затруднений. Небольшая доза адреналина все же имела место быть, и по окончании каждый чувствовал себя крутым альпинистом-экстремалом. По поводу сложности этого подъема Светка дипломатично молчала и, загадочно улыбаясь, предвкушала, видимо, куда поведет нас в следующий поход.

Наверху группа хаотически разбрелась по Мангупу, постепенно мигрируя в сторону тропы с мышеловкой. Расщелина с верблюжьей колючкой, на которую показывала Светка при нашей утренней вылазке, на поверку оказалась началом большого подземного пути. Паша возглавил пещерную экспедицию, а Виталик направился к небольшой заросшей ложбинке, утверждая, что там будет встречать тех, кто не застрянет внизу. Остальной народ служил живой иллюстрацией броуновского движения, то, спускаясь в пещеру со словами „ну как?“, то, выбираясь на поверхность глотнуть свежего воздуха. Паша на коленках с зажигалкой в руках продвинулся дальше всех – наверное, на целых три метра и весело поблескивал оттуда объективом. Остальные сгрудились у выхода из пещеры, не понимая, что они собственно тут делают. Виталик, отчаявшись дождаться первых триумфаторов, тоже спустился вниз за пояснениями, где и попал под прицел объектива как деталь в коллективной композиции под названием „Пещерный город – для пещерных людей“. Засим группа покинула подземные декорации и двинулась дальше. Спускаясь по тропе с удобной ручкой под правую руку и мышеловкой, мы обнаружили, что нашего полку прибыло, и какие-то бойкие детишки деловито карабкаются встречным потоком. Их число наводило на грустные размышления об отшельничестве на скале в ожидании, пока пройдет вся колонна экскурсантов. Но тут их снизу начальственно окликнули, и нам удалось спуститься. Оказалось, что мы встретили конкурирующую группу цивилизованных туристов из Свердловского интерната, под деловитым предводительством местного археолога Паши. Возраст собратьев по туризму колебался в широких пределах – от дошкольного, школьного и вместошкольного, вплоть до бальзаковского возраста суровой тетеньки-преподавателя. Светка обнаружила общие знакомства. Завидую белой завистью ее коммуникабельности и постепенно прихожу к выводу, что она сможет найти знакомых даже в пустыне Гоби.

Организованной колонной идем осматривать утренний пещерный монастырь. Фотографируемся на фоне алтарной комнаты. Пашка снимает девочек прямо на лестнице. Светка показывает как правильно принимать фотогигиеничную позу. Тут нас и настигают конкуренты. Паша-экскурсовод разливается Мангупским соловьем, объясняя пионерам жестами, что, мол, вот так вот они и жили. Слушаю повторную лекцию о княжестве Феодора и его многострадальной столице. Утреннего половодья чувств уже не наблюдается и я решаю подождать наших внизу у входа в монастырь.

Снова возвращаемся на Мангуп. По пути Мангупский Паша показывает отдельно стоящую келью внутри скалы, скрытую в зарослях, мимо которой мы со Светкой проскочили утром, идя по тропе. Рассказывает о том, что здесь обитал отшельник и показывает его подстилку из соломы. Жду реплики: „А вот это он сам“. Воистину, свято место пусто не бывает, но совсем не к месту вспоминается сочный термин „Бомжевище“ от другого Паши, и я начинаю нервно хихикать. На меня нехорошо косятся одухотворенные пионеры. Ну вот, мышеловка с удобной ручкой под правую руку (в роль входит Юлька) позади, и наверху Светка пытается раскрутить местного Пашу на экскурсию по полной программе. Но тут вступает суровая тетенька-преподаватель, утверждая, что дети устали и нуждаются в воде и отдыхе, а посему сначала – родник. Мы не возражаем. Либо мы в душе тоже дети, либо нуждаемся просто так за компанию. Паша пытается слабо возражать, что в молодые годы, когда он был еще археологом и пел под гитару на четыре голоса Апостола Андрея, они дважды в день поднимались и спускались с Мангупа на работу как на праздник, и, что характерно, ни в чем не нуждались. Но преподаватель оказалась со стажем, и мы идем к роднику.

По дороге узнаю, что каждый из пальцев Мангупа имеет свое название: Сосновый, Иудейский, Ветреный, Дождливый... Дальше не помню, может быть в продолжение ряда: Ураганный и Цунамиевый? На сосновом, наверное, можно приятно соснуть пару часиков. Хотя нет. – Там, по словам Паши, окопались пещерные наркоманы, но они безобидные, поскольку все время друг с дружкой заняты активной реабилитацией где-то в недрах горы, и на всякие глупости их уже не хватает. Пока мы шли, я окончательно потерял всяческую ориентацию. И мужской родник, я боюсь, тут не поможет. Случай тяжелый – совершенно одинаковые перелески, хаотично разбросаны по покатым холмам, покрытым выгоревшей травой. Никаких ориентиров, кроме триангулятора, который оказывается то справа-спереди, то слева-сзади, окончательно выводя из равновесия. Ситуация усугубляется еще и тем, что край плоскогорья тоже везде одинаковый – покатый с одинаково живописными зелеными долинами внизу. Зрелище вообще-то сказочное, но отдаться эстетике мешает давящий зной без единого дуновения ветерка и солнцезащитный бронежилет, под названием „рубашка с длинным рукавом“. На финишной прямой проходим под деревом с настоящей омелой. Повторяю, ДЕРЕВО С НАСТОЯЩЕЙ ОМЕЛОЙ! Что, не впечатляет? Значит вас зовут не Таня. Может быть, стоит повторить еще раз про дерево? Нет, поздно – мы его уже прошли. Углубляемся в густую тень оврага, на дне которого обнаружился обетованный мужской источник. Внешний вид родника действительно красноречиво указывает на его пол. Из горизонтального отрезка трубы, под хорошим напором, изливается струя... ледяной воды, от одного вида которой уже ломит зубы. Утолив жажду, хочется утолить и любопытство, взглянув на женский вариант источника. Я близок к тому, чтобы снова распугать пионеров скабрезным хихиканьем. Вероятно, сказывается энергетика места. Справа, в склоне котловины виднеются остатки каких-то бетонных сооружений. Под ногами тоже нет недостатка в бетоне. В мозгу хорошо поставленный голос начинает что-то бубнить об упорных боях за ключевые и родниковые позиции.

Возвращаемся наверх. Наш Пашка тащит вместительную пластиковую бутыль с водой. И где только успел найти? Из лагеря выходил без нее. Наверху он как Христос с пятью хлебами, купает в одной бутылке воды дюжину детей. Продолжая аналогии, Мангупский Паша снова в роли Моисея, ведет нас заедать родниковую воду духовной пищей. Осматриваем развалины церкви. За все время – вторая после Кыз-Куле наземная постройка. От нее, правда, мало что осталось, но толщина двух уцелевших стен из природного камня впечатляет. У этих камней богатая история, они успели побывать и православным храмом, и мечетью после завоевания Мангупа Турками. Затем Паша решает показать и озвучить акустическую пещеру. По пути любуемся винодавильными ваннами со сложной системой канальцев и отстойников, вырубленных в скале под ногами.

Вход в пещеру – со стороны обрыва чуть ниже уровня основного плато. Попасть туда можно только спустившись вдоль кромки обрыва по остаткам наскальной лестницы. Мангупский Паша фасует свою группу мелкими партиями по 4 человека и спускает вниз. Оттуда пока никто не выходил, но зато раздаются какие-то нечленораздельные крики. Мы ожидаем своей очереди рядом со входом на каменном уступе. Замечаю очаровательное создание, подлинного ангела третьего дня. Неулыбчивая Маленькая Принцесса лет 4-5 в светлом платьишке и белой сетчатой короне, она серьезными серыми глазами проводила первую партию добровольцев и деловито двинулась за ними следом. Но Мангупский Паша не дремал, и принцесса, как и подобает коронованной особе, продолжила свое путешествие на руках подданных. Очередь доходит до нас. Паша проявляет чудеса галантности, подавая руки и мужикам. От помощи отказываюсь, живо представляя себе, как будет выглядеть наш с Пашей дуэт, трогательно держащийся за руки, в коротком, но захватывающем вертикальном полете. Пол пещеры постепенно понижается от входа, и она образует в сечении трапецию. Высота потолка подобрана так, чтобы в разных частях пещеры резонировали то высокие, то низкие голоса. Паша опытным взглядом нашаривает свое место, и несколько минут мы наслаждаемся раскатами его баритона. Такое впечатление, что слышишь звук не ушами, а ощущаешь его всей поверхностью тела. Описать невозможно – надо почувствовать. Узнаем, что пещера уникальна и, вероятно, вырублена специально для музыкальных выступлений. Становится понятно, почему вход в пещеру строго дозирован – по 4 человека: свойственная человеку мягкотелость существенно ухудшает акустику. Мы присаживаемся на корточки, и звук становится более сочным. Тренируемся находить свое место в жизни на примере акустической пещеры. Мое место оказывается в дальнем углу. Спускается вторая партия нашего полку с Юлькой во главе, и рождается план ночного посещения пещеры с гитарой и другими элементами сладкой жизни.

Выходим через соседнюю пещеру и попадаем в новое акустическое чудо – барабанный зал. В центре круглой пещеры сиротливо стоит одинокая колонна. Если по ней как следует стукнуть кулаком, то стены оживают и отзываются раскатистым гулким эхом. Больше всех в ударной технике извлечения звуков усердствует пионерский вождь краснокожих – зеленоглазое веснущатое чудовище лет 13 с торчащим белобрысым ежиком на голове. Надорвавшись, видимо, при последнем ударе ногой по каменной колонне, он, в поисках облегчения скрывается с приятелем в небольшой каменной нише, выполняя на ходу манипуляции со своими шортами. Туда же за новыми впечатлениями случайно заходит Светка. Впечатления, похоже, были слегка подмочены, и вся троица мгновенно появляется обратно. У Светки каменное лицо, а пацанва пристыжено хихикает. Выходим на свет божий и отправляемся на осмотр крепости.

Крепость сохранилась лучше других мангупских построек. Имеется мощная крепостная стена с надвратной аркой и несколько развалин внутри. Дети выполнили команду „Разойдись“, а мы решили взобраться на стену. Впереди меня деловито и самостоятельно взбирается Ангел Третьего Дня. Маленькая Принцесса не устает меня поражать своей самостоятельностью. Крепостная стена сверху сделана плоской для удобства патрулирования, и в ширину достигает примерно 2-х метров. После завоевания, Турки наращивали ее толщину и пристроили к воротам снаружи сторожевую башню. Вдоль по срезу стены новые наслоения отмечены линией красного камня. Стена тянется по отдельному каменному мысу и обрывается над пропастью, оставляя далеко позади основное плато. Когда стоишь на самом краю, такое впечатление, что находишься на мостике исполинского корабля, разрезающего форштевнем зеленые холмы далеко-далеко внизу, словно покатые океанские волны. Впечатление движения усиливается упругим потоком ветра в лицо. Сине-зеленый восторг перед глазами трудно описать. Снова хочется воспарить.

Крепостной двор изнутри расчерчен клетками фундаментов, очищенных археологами от некультурных слоев. Спустившись вниз, проходим мимо груды каменных отходов жизнедеятельности археологов во главе с увесистой каменной гирькой для винодавильного пресса. Андрюшка ехидно осведомляется, нет ли у меня желания захватить ее в лагерь на обратном пути. Следуем дальше на осмотр казематов крепости, где в свое время содержались в плену какие-то известные личности. Вниз ведет каменная лесенка. Ступени очень покатые и скользкие. Пятая точка принимает самостоятельное решение поближе познакомиться с ними. Мое падение имело важное воспитательное значение, и можно гордиться тем, что Мангупский Паша привел меня как живую иллюстрацию необходимости время от времени посматривать под ноги. Находимся в относительно большом пещерном зале с пещерной же мансардой, обрывающейся в небо над холмами Примангупья. Пещерные зеки были неплохо упакованы. – У них было почти все необходимое: крыша над головой и вдохновляющий вид перед глазами. О былом назначении помещения говорят остатки металлического крепежа кандалов, вмурованные в скалу на внешнем балкончике. С балкона лесенка ведет дальше и мы попадаем в подземную церковь. Наш Мангупский гид рассказывает о том, что строители промахнулись с толщиной свода, когда рубили церковь, и он со временем обрушился. Впоследствии была достроена рукотворная крыша, которая, впрочем, тоже не дожила до нашего визита, но гнезда под опорные балки сохранились. Спускаемся для более детального осмотра храма. Нам близка его подорванная крыша. Свершилось! Внутри мы, наконец, встречаем живьем целых три стенных ниши с непроизносимым названием, о котором народ допытывался весь предыдущий поход, начитавшись подрывной краеведческой литературы.

Покончив с церковью (с ее крышей покончили до нас), идем через весь Мангуп к столбовой дороге вниз, у которой расположен мужской монастырь. В метрах 4-х над землей на дорогу пустыми провалами тускло уставилась батарея арок непонятного назначения, вырубленных в скале. При помощи Мангупского Паши поднимаемся к монастырю. Сначала его группа, затем – мы. По цепочке передаем коронованную особу, которая, презирая высоту, принимается деловито осматривать монастырь, то и дело появляясь и исчезая за очередной аркой. Нам такая легкость недоступна, и приходится изрядно сгруппироваться, для перехода из кельи в келью, размер которых существенно уступает даже размеру клетушек в современных многоэтажных пещерах. Фотографируемся на фоне монастыря с Маленькой Принцессой и Мангупским Пашей. Он ведет свою группу вниз к автобусам, и мы прощаемся, обменявшись адресами, паролями и явками.

Время к обеду и пора возвращаться к осиротевшим рюкзакам. Снова проходим тропой с трижды удобной ручкой под правую руку. Где-то по дороге Паша лишается любимой канистры. Оказалось, что кто-то из местных отдыхающих просто припрятал ее в кустах до лучших времен, а Паша ее героически обнаружил.

Вспоминается анекдот про бабушку. Сидит бабуля на остановке и горько плачет. Мимо нее проходит браток:
– Че случилось то, мать?
– Да вот, сынок, кошелек украли
– А че, в натуре, много там было?
– Да почитай, пятьдесят рубликов!
Браток, с усмешкой:
– На, вот – держи свои 50 деревянных!!
– Ой, сынок, а может, и кошелек вернешь?

На стоянке с приключениями собираем по всему склону надежно спрятанные рюкзаки. Виталик ищет место, где мы с Юлькой заложили камнем лыжные палки. Светка помогает мне торпедой осуществить в источнике личную гигиену. Не знаю, о чем вы подумали, но я совершал личный подвиг – занимался стиркой. Обедаем, чем бог послал. А бог в лице дежурных в тот день послал сухофрукты, сухари и другие сухо-вкусности. На закуску неистощимая Светка выдает всем по Чупа-Чупсу. От такой сладкой жизни неудержимо клонит ко сну. Отдельные робкие попытки культурного досуга в виде чтения тех самых, лучших книг, которые „они в рюкзаках хранят“ завязли в сладком посапывании окружающих где-то в районе первой страницы. Всех сморила повальная спячка.

Незаслуженный отдых закончился примерно через час или полтора тем, что Паша начал прогревать свой пропеллер, укоризненно прохаживаясь по лагерю, перекладывая содержимое своего рюкзака и вообще, всячески давая понять, что хватит, наконец, предаваться вялому разврату, и пора бы уже переходить к действию. Народ начинает потихоньку подавать признаки жизни. Встаю и походкой, а-ля „живые мертвецы возвращаются“ тоже направляюсь делать хоть что-нибудь. Упаковываю коврик в рюкзак наподобие каркаса и засыпаю внутрь предметы мужского туалета вперемежку с сахаром, луком, топором и ремнабором, каждое упоминание о котором доставляет окружающим массу положительных эмоций. Проникшись значимостью своей юмористической миссии, просто не имею права расстаться с незаменимыми в пешем походе, грузилами, отрезками трубок, сверлами и шурупами, которые по своим размерам придутся в самый раз для крепления земной оси к матушке-земле.

Решено перенести лагерь наверх, и по пути осмотреть нечто интригующее, под названием сердце Мангупа. Проходим мимо мышеловки и оставляем рюкзаки на Светку у истоков небольшой тропинки, исчезающей вверх по склону в густом кустарнике. Светка, уже неоднократно ощущавшая биение Мангупского сердца, не проявляет никакого любопытства и остается добровольно и даже как-то незаметно, что на нее не очень похоже. Ее лицо серьезно, но в чем подвох пока не понятно. Под предводительством Юльки карабкаемся вверх, в предвкушении сердечных приключений. Тропа заканчивается небольшой площадкой, в левой части которой расположен вход в пещеру естественного происхождения. Здесь же обнаруживается лаз куда-то наверх. Не успев обнаружиться, он заполняется Юлькиным телом. Мы пытаемся не отстать. По дороге, Татьяна, устав от пещерных красот, бросается отделять от скального базиса сиротливый росток папоротника. Финишный зигзаг приводит к специальному отверстию для потери лишнего веса на излишне выступающих частях крупных тел. Вес теряется мгновенно и самым эффективным способом. Главное тут – посильнее рвануть при прохождении отверстия. Оказываемся на скальной смотровой площадке, окруженной там и здесь развалинами каменной кладки. Ну вот, так и знал – снова вокруг сплошная красота. А если при обратном прохождении через отверстие, развернуться боком, то можно потерять вдвое больше лишнего веса! Спускаемся вниз ко входу в пещеру, которая, как выясняется и есть пресловутое сердце Мангупа.
Разбираем свечи и с мрачной решимостью двигаем в зябкую темноту. Мы с Таней идем последними. Пройдя несколько поворотов, Таня жалуется на то, что, несмотря на свечи ей практически ничего не видно. Вскоре причина обнаруживается, и солнцезащитные линзы от Таниных очков занимают место в моем нагрудном кармане. Не разбить бы. Приходится то и дело протискиваться на корточках в узкие дыры, хлюпая жидкой грязью под ногами. Доходим до места, где в эту грязь приходится встать на колени. Прихожу к выводу, что свою порцию сердечных мук я уже получил и поворачиваю назад вместе с Пашей, Андреем и Танюхой, а Таня отправляется дальше – ломать интим Юльке с Виталиком. Обратная дорога укрепляет уверенность в том, что эта противоестественная дыра естественного происхождения, возможно, и соответствует кое-какому проходу в Мангупской анатомии, но то, что не сердцу – абсолютно точно.

Возвращаемся в базовый лагерь к рюкзакам и одинокой Светке, и фотографируемся в пещерке неподалеку, в каменных креслах за каменным столом на фоне соломенной подстилки. Мы явно столкнулись со стойбищем пещерного человека, что еще раз демонстрирует древность фольклорных традиций Мангупщины, восходящих корнями к раннему неолиту. Тогда, очевидно, и зародились столь самобытные предания о Трехпалом Паше и Мангупском Мальчике. В качестве живой иллюстрации фольклора, возвращаются остальные участники экспедиции в составе двух мангупских девочек и одного мангупского Виталика, с коленками, покрытыми истинно мангупской грязью и с типично мангупскими улыбками на лицах.

Отмечаясь на четырежды удобной ручке справа, выходим наверх на плато, и Светка становится во главе колонны символом женского начала в повторных поисках мужского источника. Заруливаем куда-то в тыл Мангупа и решаем отправиться на поиски без рюкзаков. Испробовав поочередно ориентирование по азимуту, по крепости, по церковному двустенку, и, наконец, по триангулятору, источник вычисляется Таней по Настоящей Омеле на дереве. В награду Таня остается караулить обретенный источник, а мы отправляемся за рюкзаками. Подходя к полянке, встречаем веселую Юльку, которая радостно сообщает, что они с Виталиком последние полчаса плещутся в роднике, который оказался в пятидесяти метрах от импровизированной перевалочной базы. Выясняется, что мы плутали по кругу и, в результате, зашли к роднику с другой стороны. Юлька показывает короткую дорогу и после непродолжительных, но упорных прений по поводу поляны, становимся на ночлег.

Вблизи проходит внушительная когорта местных археологов, приветливо помахивая конечностями. Мы понимаем что замечены, и со Светкиной подачи лагерь ставится по законам военного времени. Снаружи полянка прикрывается от конницы боковыми стенками палаток, стоящих в ряд лицами друг к другу. Пехота срезается в темноте растяжками. После плотного ужина лагерь усиленно минируется по периметру силами всего личного состава. Все самое ценное прячется под козырек между палатками. Решаю обязательно положить туда самое ценное, что у меня есть – свой ремнабор.

Мы с Виталиком совершаем к роднику вечерний моцион, взяв с собой комнатные тапочки, но предусмотрительно забыв каны и торпеды для воды. Вспоминаем об этом, с блаженно отмокающими в ручейке ногами и бежать в лагерь приходится многострадальному Андрюшке. После моциона возвращается активная жизненная позиция и тянет на подвиги. А не пойти ль поискать дров? А пойти ль. На соседней поляне ближе к роднику обнаруживается вполне цивилизованная стоянка с деревянными седушками из бревен, запасом сушняка и остовом странного сооружения, напоминающего юрту. Начинаю лесозаготовку с колючего и мелкого сушняка, который пугающе быстро исчезает в дежурном костре. Позже в процесс включается Паша со свежезаточенной пилой, нуждающейся в ходовых испытаниях. По этому поводу мы притаскиваем одно из седушечных бревен и довольно долго тупо его пилим на чурбачки. Эстафетную палочку из наших слабеющих рук подхватывает Виталик со своей ленточной пилой. В гонке технологий могла бы победить дружба, окажись у нас бензопила этой марки. Последний чурбачок пилить обламывает уже всех, и каждый поочередно пытается его отломить, изощряясь в изобретательности. Результативным оказывается вариант Виталика в коллективном исполнении. У меня, наконец, есть повод помахать топором и, под ехидные замечания, превращаю чурбачки в более мелкую фракцию, через раз попадая по полену, упорно не желающему принимать вертикальное положение. Как показала костровая практика, наши усилия были напрасны – заготовленные дрова отказывались гореть, выбрасывая в воздух ядовитые клубы слезоточивого дыма. Тогда-то Виталик и совершил свое героическое ночное хождение за три дерева по дрова, и добыл, надо отметить, первоклассной сушины. Дежурные Таня с Андрюхой что-то самоотверженно кашеварили, привлекая также Юльку, Таню и Светку к рождению кулинарного чуда. Чудо рождалось в муках и на поверку оказалось борщом с вермишелью. Народ с видом прожженных гурманов перекатывал на языке вермишелины из борща, пытаясь понять, что за сорт капусты разваривается в борще до такого аморфного состояния. Скажу честно, но чтоб без обид! Прямо вот так, непосредственно правду-матку, в самые, что ни на есть глаза. Борщ был вкусный.

На второе у нас был тортик, изготовленный по походному рецепту из сгущенного молока, сухарей и еще только девчонки знают из чего. Повод разгуляться был достойный. Светка толкнула речь, поздравив Таню с утратой прелестей холостой жизни, и мы погрузились в пучину пьянства и разврата, закусывая коньяк тортиком, который мы ели буквально столовыми ложками. Девчонки замечательно играли и пели, передавая гитару друг другу. Все песни были какими-то светлыми, с доброй грустинкой. Лежа у костра и глядя на звездное небо, пришло пронзительное ощущение важности всего происходящего. Того, что все это уже никогда не повторится. Будут, наверное, близкие по духу моменты, но в точности таких – никогда. Все происходящее абсолютно уникально. Впрочем, и не происходящее – тоже. Вот, к примеру, как уникально мы не пошли ночью в акустическую пещеру. Будет что вспомнить! Логика какая-то странная. Мысли путаются. Неудержимо клонит в сон. Мигрирую в палатку и тихонько отбиваюсь, барствуя один в четырехместном спальнике.

А дальше снова: И был вечер, и было утро...

Приложение 1

В момент описания кулинарных изысков в области борщеварения, сами собой зарифмовались строки (ох, нечиста моя совесть):

А макарон, плывя в борщовой жиже,
Подчеркивает ложки каждой вкус.
И не включи мы вермишель в раскладку,
Пуст был бы творческий ресурс

Уповаю только на то, что у Танюхи на момент прочтения не окажется в руках ничего тяжелого и меня рядом в качестве мишени.

День № 1, День № 2, День № 3.